Корабль эмигрантов

ГАВАНЬ СЕЛЕДКИ

Подъезжая к этой гавани, гурманы всегда толпятся и оживленно беседуют на палубе об особенностях засола и всяких там ингредиентах, способствующих особым вкусовым качествам приятной закуски.
Гавань селедки появилась задолго до рождения человека. Подтверждением тому являются не вызывающие сомнений археологические находки – многочисленные селедочные скелеты среди ископаемых динозавров. И вот что примечательно: строение селедки с тех пор совершенно не изменилось, несмотря на то что в нашей эмигрантской гавани селедка обитает не в тех райских условиях, что во времена бытования динозавров. У нас она плавает в тузлуке, химический состав которого в силу привычек эмигрантского люда ныне включает в себя почти все элементы таблицы Менделеева.
Только жизнь в тузлуке – всё равно что жизнь в отказе – в отказе от нормальной социальной среды и себя самого. Поэтому закономерно, что если в одну селедочницу случайно попадают две рыбки и лежат параллельно, то их головы всё равно повернуты в разные стороны. Но истинные гурманы знают, что у эмигрантской селедочки засол всегда крепче, круче, острее. Так что не остается ни шанса быть несъеденной.

ЖЕНСКАЯ СЛАБОСТЬ

Не так-то просто в бочке селедке
вырваться из самой середки.
Шолом-Алейхем

С холодным сердцем – в «Амстердаме»

В Иерусалиме – всё в центре: муниципалитет, банки, суды, адвокатские конторы, полицейский участок, туристические агентства, редакции газет, стоматологические кабинеты, кафе, магазинчики на любой вкус, уличные музыканты... Так что всегда можно кочевать из одной очереди в другую. А у меня столько дел привалило, но главное – банк, стоматолог и успеть где-нибудь перекусить между ними.
Неподалеку от развилки улиц Яффо и Царя Давида располагался бар «Амстердам», хозяин которого был известен как большой любитель посидеть со своими посетителями за рюмкой-другой. В жизни не была я в этом «Амстердаме», но сегодня почему-то, направляясь в банк, невольно обратила внимание на претенциозную вывеску.

Владелец «Амстердама» совсем еще молодым человеком репатриировался из Ирана в Израиль и сразу пристроился на работу в Еврейском агентстве в отделе молодежной алии. И, честно говоря, никуда бы и не рыпаться, тем более что в Сохнуте ораторские способности и юношеский энтузиазм Моше (так звали владельца бара) пришлись ко двору. Но он совершил ошибку, самонадеянно решив, что бизнес более доходное дело, чем сионистская агитация подростков. К сожалению, все усилия начинающего бизнесмена привели лишь к тому, что очень скоро он оказался в долгах как в шелках.
И вдруг... наследство подвалило. Не бог весть что, но... недвижимость в Иерусалиме – бар «Амстердам». Претенциозное название намекало на европейский уровень обслуживания и голландскую стабильность. Только вот место у заведения было не самое бойкое, но, как говорится, дареному коню... Сложилось так, что в «Амстердам» заглядывали главным образом друзья Моше – любители погудеть за его счет – или сомнительные личности, готовые терпеливо выслушивать трепотню хозяина за бесплатную рюмку.

Многое из всего этого мне было известно, но сейчас размышлять было некогда. Я спешила в банк, и по весьма важному для себя делу: снизить процент на регулярно подрывающую домашний бюджет банковскую ссуду. Одна мысль о том, что после пяти лет надрыва за свою «полуторную дыру» платить еще двадцать лет, приводила в смятение. Это вам не хрущоба, которая давалась бесплатно, а квартира в Иерусалиме – за свои кровные. Здесь цитадели банков как Спасы на крови...
Ради справедливости все-таки не могу не признать, что служащие банков – настоящие виртуозы своего дела. Как в школе жизни, они всё делают правильно и законно, включая психологические уловки, по сути являющиеся плутовством. Только поймать плута за руку даже боязно – и припудрят, и подстригут – не успеешь ахнуть, особенно если ты сам не специалист в этой сфере. Поначалу меня искренне убеждали, что вносить мои жалкие гроши от продажи российской квартиры в счет погашения драконовской ссуды и уменьшать срок ее выплаты мне совершенно невыгодно. Когда же я все-таки настояла на своем, процесс с фырчанием пошел.
В течение двух месяцев по два раза в неделю я честно приходила к открытию банка, но почему-то всегда оказывалась на задворках очереди, хотя и брала номерок одной из первых. Приходилось ждать порядка трех-четырех часов. Естественно, всегда кто-нибудь подсаживался с разговором. Модель поведения универсальна! В очереди было тягостно, несмотря на охлажденную воду, предлагаемую полумертвым от напряжения клиентам. Выйти из банка и просто пройтись по магазинам тоже было невозможно, поскольку жара за сорок убивала всякое удовольствие от возможной прогулки. Каждый раз предположение, что сегодняшний поход в банк может оказаться решающим, вселяло остатки оптимизма.
Вот и сейчас ко мне, конечно же, подсели с разговором. Симпатичная женщина лет тридцати пяти. Высокая, с каштановыми волосами, кареглазая, и невооруженным глазом видно – новоиспеченная олимка, то есть репатриантка.
– Вы еще долго будете в очереди? – спросила она утвердительно, зная ответ.
– Да уж... – по-воробьяниновски согласилась я.
– Мне очень нужно с вами поговорить, только честно и откровенно, – взволнованно заговорила она. – Все вокруг врут. Я не знаю, кому доверять, совсем запуталась. Страна паршивая, люди без совести, только и ждут, как бы у тебя отнять последнее. Был у меня долг одному человеку. Так вот теперь, по решению суда, весь этот долг снимают с моего счета, а сама я никак не могу им распоряжаться. И деньги входят, и взять их не могу. Разве такое возможно где-нибудь?
– В чем, в чем, а в этом вы совсем не одиноки! – участливо сказала я, мысленно припоминая примеры из жизни милых сердцу людей. Мой ответ вдохновил собеседницу. Она предложила выйти из банка и продолжить обсуждение наболевшей темы. Я отказалась, сославшись на подлую жару.
– Тогда, может быть, в фойе? – съежившись, с отчаянием взмолилась она.
Я согласилась, неожиданно забыв о давно приобретенном опыте таких разговоров в автобусах и других очередях, об истинных причинах того, почему сажусь на передние сиденья. Быть просто слушателем несложно. Иначе – если ты пытаешься сострадать. В холле мы остались с нею почти наедине.
– Меня звать Татьяной, – с места в карьер представилась она и начала свою скороговорку: – Я вижу вас в банке не в первый раз и чувствую, что вы человек порядочный, не юлите с номерками, честно отсиживаете очередь, поэтому я решила вам довериться. Понимаете, я хочу купить квартиру! Я очень хочу купить квартиру, только не знаю, как это сделать без первого взноса! И вы должны мне в этом помочь!
Я обреченно подумала: «Ну вот, сейчас в долг будет просить или гарантом выступить».
Однако ничего подобного не произошло, хотя Татьяна была взволнована, говорила громко, с ощущением собственной правоты и очень возбужденно.
– Понимаете, все говорят, что в русских газетах якобы уже писали о том, как это сделать, а израильтяне... они и сами знают.
У меня чуть-чуть отлегло от сердца: похоже, денег просить не будет, а совет – что ж, с нашим превеликим удовольствием. Я ответила:
– Лично я об этом нигде не читала. Во всех проспектах, что лежат в банке, написано, что взнос обязателен и должен составить не менее десяти процентов. Если маклеры неофициально договорятся с оценщиком из банка – о завышенной оценке квартиры, тогда может быть. Но чтобы устроить всё это законно, мне не приходилось слышать.
– Что же тогда делать? Понимаете, я хочу купить квартиру, но у меня нет денег на вступительный взнос!
Господи, как же по-человечески было жаль Татьяну. Такая миловидная женщина, с вьющимися, ниже плеч волосами, но одержимая! Да, да, именно одержимая общей репатриантской идеей обретения собственного дома! Своя дыра – дыра, из которой не выселят. Я вспоминала себя и свое желание быть в той же петле банковских «подарков» и драконовских ссуд, когда в проигрыше остается только человек – строящий и любящий эту страну, отдающий своих детей ее защищать... Я расчувствовалась и неожиданно для себя сказала то, о чем в банках никто никогда не говорит:
– Вы не знаете, что вам делать? Не покупать, пока вы не можете распоряжаться собственным счетом, пока расплачиваетесь с долгом, пока у вас нет денег на вступительный взнос, пока вы не знаете, чем и как будете жить дальше!
– Не покупать квартиры? – Татьяна словно осеклась, на ресницы навернулись крупные слезы. – У вас холодное сердце, – с обидой проговорила она и взглянула на меня так, будто я отняла у нее купленную и выплаченную банку квартиру.
Пошатываясь, моя собеседница поднялась с дивана и вышла на улицу.
В помещении банка было прохладно. И хотя очередь казалась замороженной, разговор по душам скоротал и ее. Вопрос мой, конечно же, решился лишь на одну четверть. Нужно было приходить опять. И тем не менее так хотелось отогреть свое холодное сердце. Благо, на улице – жара за сорок. Но Татьяна не шла из головы.

Впрочем, через полтора часа – стоматолог. Где-где, но там-то уж точно банковские сантименты вмиг улетучатся. А пока... перекусить бы, да так, чтобы уложиться в свои 13 шекелей...

Моше стоял у входа в свой «Амстердам» в ожидании любого посетителя. Когда мы поравнялись, он обратился ко мне по-русски:
– Кушать хочешь, красавица? А выпить?
Я взглянула на человека восточной наружности. Его красное лицо и неопределенный возраст не вызывали ни малейшего желания пококетничать. К тому же мелочь в кармане напоминала, что не стоит заходить в бар с таким названием, уж лучше пройти еще пару шагов и перехватить пиццу или лепешку с фалафелем. Он словно прочитал мои мысли:
– У меня селедка вместо фалафеля и шницель за 10 шекелей!
Честно говоря, шницель дешевле 12 шекелей я нигде не видела. Я колебалась, но огонек в глазах выдавал мое решение. Моше повторил:
– Будешь селедка? Аквариум не держу, а селедка солю сам, как на Волге солили.
– Почему бы и нет? Но сразу предупреждаю, что у меня только 13 шекелей!
– Не волнуйся, красавица! Мивца – на ловца!
О мивца! Это звонкое, звучное слово, магия которого безотказно действует на каждого израильтянина! Это всё равно что европейское sale, только в несколько раз сильнее, потому что уже не выбирают, а сломя голову берут! – подумала я про себя, а вслух сказала:
– Раз скидка – навскидку идет!
«Амстердам» оказался гораздо скромнее, чем обещала его вывеска. Зато было прохладно, а на одном из столиков лежала несвежая газета. Как раз скоротать время. Читаю о каких-то бассейнах, за которые возмущенные жильцы высоток не хотят платить как за дополнительный сервис. Чего уж там, в элитном доме достаточно сауны и тренировочного зала. Это менее расточительно, ведь помещения занимают меньшую площадь, чем бассейн. На следующей странице: «Не упустите последнюю возможность купить квартиру в Тель-Авиве, начальная цена четырехкомнатной – от полутора миллионов!» Действительно, последняя возможность...
А вот меню модного итальянского ресторана. В день открытия – скидка: «Паста – всего 70 шекелей». Это что же – двадцать килограммов макарон?
Погруженная во всю эту несусветную дребедень, но упиваясь пониманием древнего языка, я не заметила, что селедка, шницель и вода с лимоном и льдом были уже на столе.
– Кушать подано, красавица! Будешь вино? Водка? Угощаю!
Последнее предложение мне совсем не понравилось, тем более что через полтора часа мне предстояло быть у зубного врача.
– Ни в коем случае, – категорически возразила я. – Вода с лимоном – это лучшее для меня сейчас.
– А я, пожалуй, налью себе рюмочку.
Моше очень хотелось поболтать, и он, с присущей израильтянам бесцеремонностью, начал говорить:
– Как можно читать все эти глупости? Каждый день одно и то же. В нашей жизни лишь теракты и демонстрации меняются, а газеты нет. Каждый свою колонку заполняет и свою зарплату получает. Вот вам израильские газеты! Я теперь русское телевидение смотрю, титры читаю. Много понимаю и даже немного говорю по-русски. Вот недавно... – он сделал многозначительную паузу, – знаешь, кто такой Павлик Морозов?
– Еще бы, – откликнулась я с улыбкой.
– Так вот, не улыбайся, дорогая, не было никакого Павлика Морозова! Коммунисты всё это придумали! Молодежь воспитывали на свой лад и сочинили ужастик! Теперь в России порядки другие, вот в передаче обо всем этом и рассказали.
– Сионисты тоже хороши! И по сей день не отличишь правду от вымысла, – возразила я. – Только просьба: говорите на иврите, а то я никогда не выучу этот язык.
– Бесейдер, то есть хо-ро-шо, – согласился он. – Ну, как селедочка?
– Класс!
– Говорю же, как на Волге вашей была, не такая, как там нынче водится.
– А какая сейчас?
– Вот это и подтверждает, что телевизор не смотришь. В вашем Саратовском водохранилище отловили селедки с тремя глазами и без плавников. Их – под рентген, просвечивают, значит. Так у одной – всё, что ни на есть внутри, – распухло. У другой – вообще внутренностей нет!
– Ох и любите же вы передачи о всяких там экологических мутантах.
– Так про политических и так всё известно. Мутанты, они везде мутанты. Ты лучше кушай селедка, а я посмотрю, как ты кушаешь.
– Что на меня смотреть? Налетаю как зверь, когда проголодаюсь.
Он прищурил глаза, ставшие продолговатыми, как рыбки, и закурил:
– Нет... красиво кушаешь, как одна очень дорогая мне женщина, которая, вроде тебя, только на иврите говорить хотела...

Селедочка
Рассказ иранца

Это произошло на большом концерте выходцев из Ирана «Мир и любовь». Ведущий, как в американском шоу, изощрялся на все лады. Поговаривали, что когда-то он снимался в Голливуде в массовках. В Иерусалиме он работал бухгалтером. Потом был прекрасный спектакль на фарси. Стелла, жена спонсора из Америки, – русская, поэтому она включила в программу сценку на русском языке.
И вдруг я увидел женщину своей мечты... Белокожая и светловолосая, грациозно опершись на спинку стула одной рукой, с диктофоном в другой, она брала интервью у Стеллы. Я не мог отвести от нее глаз. Ну просто красавица с рекламного ролика из светской жизни европейских знаменитостей. В Иерусалиме таких не встретишь. Само присутствие подобной женщины на собрании иранской общины казалось чудом. Я влюбился с первого взгляда, как подросток, не решаясь даже приблизиться к столу с буклетами, которые раздавала жена спонсора. Моя красавица что-то записывала, разговаривая на плохом иврите с председателем иранского землячества, и в какой-то момент вдруг пропала из моего поля зрения. Я пробежал по лестницам, вышел наружу, осмотрел парк. Ее словно и не было никогда. Обратился к жене американца.
– Сожалею, но ни карточки, ни какой-либо информации о себе эта дама не оставила. Для какой газеты пишет, тоже не знаю. Разговаривали мы с нею по-русски! – Стелла улыбнулась. – Могу только сказать, что «она звалась Татьяной»!

– Татьяной? – переспросила я, подумав: что-то сегодня мне везет на Татьян.
– Татьяной! – подтвердил Моше, придвинувшись ко мне поближе. – Ты лучше не перебивай. Еще селедочки?
– Пожалуй!

Так вот, слышал я о русскоязычной газете «Вести» и поэтому отправился в Тель-Авив в редакцию «Вестей» искать русоволосую Татьяну. Бесполезно. Мне сказали, что много журналистов работает внештатно, кто-то на гонорарной основе, а кто-то – от любви к искусству. Моя Татьяна, видимо, не была звездой журналистики. Впрочем, эта сторона дела для меня ровным счетом ничего не значила. Короче, я ее не нашел.
Прошел год или полтора. Получаю от Иранской общины приглашение посетить выставку выходца из Ирана, всемирно известного акварелиста Шломо Йегудаяна. Никогда прежде не ходил ни на каких акварелистов, а здесь, говорят, соберется весь цвет общества, будет даже начальник Генерального штаба с женою. Захотелось мне во Дворце Конгрессов с будущим министром обороны Израиля встретиться, просто пожать руку, так, мол, и так. Вот, мол, какие мы, выходцы из Ирана! Это тщеславное желание и стало причиной моего появления на выставке акварелей.
И тут я увидел ее. Точнее, даже еще не увидел, а почувствовал всем своим существом, что она где-то здесь, рядом. Картины обступали меня со всех сторон – 60 на 70 сантиметров, плюс паспарту и рамы. Один вид Иерусалима – два с половиной на два метра. Все вокруг говорили о выдающемся таланте художника. Только меня эти картины не трогали: под стеклом, холодные, правильные, ни к чему невозможно придраться, безукоризненные, неживые... Меня переполняло нечто совсем иное: ощущение чудесного счастья, которое редко выпадает человеку в жизни.
Я встал в очередь поздравить гордость Иранской общины. Художник пригласил всех к столу. Банкет оказался на уровне: хорошие закуски и напитки, высшие сорта вин – «Голан», «Йорден» и популярная среди русских израильская водка Кеглевич.
Я налил фужер белого полусухого «Голана» и взял сырных кубиков. Всё выглядело значительным, как в Кнессете. Но начальник Генерального штаба так и не прибыл.
Тогда, как говорят, с горя решил выпить то, что так хвалят русские, а потом вновь созерцать творения своего выдающегося земляка. После рюмки-другой какие-то акварели мне определенно начали нравиться. Во всяком случае, Цфат, Яффо, Иерусалим я с удовольствием узнавал, даже не читая названий картин. Водянистые краски плыли и разливались оттенками всех кеглевичей. И в их прозрачности прояснялось то, зачем я сюда пришел, хотя я и сам уже не осознавал это.
Экспозиция завершалась цветами – великолепными и простыми: белые лилии, оранжевые райские птицы, ромашковое поле, яблоневые цветы... а за ними, на столике – букеты, подаренные художнику, и горшок с розовыми фиалками. Здесь и расположилась Татьяна, словно часть этой цветочной композиции. Мелкими глотками она потягивала из рюмки Кеглевич, как какой-нибудь коктейль из Монте-Карло! А на блюдце, поставленном на краешке стола, словно в тон фиалкам, лежала розовая селедка. Я любовался этой женщиной в зеленом облегающем костюме, казавшейся одной из самых царственных лилий с акварели моего соотечественника – высокая, прямая, с идеальной фигурой. Вообще, нет красивее русских женщин, в них есть магия и энергия непостижимого очарования.
Я видел, что многие подходили к ней и заговаривали. Она отвечала им на плохом иврите, извиняясь за допущенные ошибки. В тот момент я благословил Его Величество Случай: земляка-акварелиста, Главнокомандующего Израильской армией, чью руку мне так и не удалось пожать, пройдоху-Кеглевича в ее и моей рюмках и, наконец, ее несусветный иврит.
Всё это вместе взятое дало мне смелость заговорить с Татьяной... Невероятно, но немыслимое счастье вдруг нашло меня: можно ль было представить иранца рядом с нею? Начался наш роман – самый красивый в моей жизни, потому что она делала всё красиво, а особенно красиво – кушала! Так, что всё во мне замирало.

– Что-что? – переспросила я.
– Кушала селедку. Наш обед и ужин всегда начинались с селедки. Татьяна была с Волги и говорила, что рыба здесь не такая, как там, а вот местная селедка ей очень нравится.
Это сейчас вкус настоящей селедки не ценят. Всякие «шубы» да «тулупы» для нее напридумывали – да такие, что вообще рыбу не потребляет, съест и не заметит. Мало того что серебряную красавицу всю майонезом замазывают, да к тому же – слоями (лук – майонез, морковка – майонез, картошка – майонез, яйца – опять майонез), так теперь всё это еще и чешуей из шампиньонов обкладывают. И томится в этой шубе-тулупе, и краснеет пуще свеклы наша красавица селедушка... У меня – только малосольная и по рецепту истинных ценителей с Волги. Ты кушай, кушай... А может, рюмашку все-таки налить?
– Да не могу я, еще к стоматологу!
– Ну, как хочешь.
Вот думаешь: эка невидаль – селедка? А вот в те времена на рынке ее продавали всего-то на двух-трех прилавках. А так, в Иерусалиме – не было! Но я всегда ходил к одному продавцу – тому, что привез ее на «Махане-Иегуда» первым. Просторный прилавок селедочника располагался метрах в пятнадцати от главного входа. К тому ж, понимаешь, тезкой он мне оказался. Всякий раз приходил к нему с одними и теми же словами:
– Выручай, Моше, селедка нужна!
А тот доставал, значит, из бочонка продолговатую рыбку, любовно поднимал ее двумя пальцами за хвост и, гордо демонстрируя свой товар, приговаривал:
– Посмотри, какие у нее бока – гладкие, как скользящий шелк. Спинка упругая и мягкая – не то что спина у некоторых. А голова? Римский профиль! Не рыло вам какое-нибудь. О животе молчу – богиня! От нее, от селедки, русалки пошли!
Вот такой у меня, значит, тезка – с шутками да прибаутками. А дело свое любит – будто родился он для него.
А я всякий раз опасался, что вдруг этой самой его праматери-русалки не окажется на прилавке, и тогда что-то роковым образом изменится в моей судьбе. За годы общения мы с селедочником как братья стали. Вот однажды он мне и говорит:
– Браток, столько у меня рыбы всякой, со всего мира теперь поставляют, а ты только селедку берешь!
Отвечаю:
– Ах, братишка, не знаешь ты тайны сердца моего...
Как-то раз прихожу к нему за селедкой, а он мне балык из лососины заворачивает. Говорит:
– «Соломон» – царская рыба, возьми, хоть попробуешь!
Тогда я и признался ему, как брату, что не для меня селедка, а для русской женщины, что звать Татьяной и что для меня слаще сахара!
– А не боишься, что ее на солененькое тянет?
– Не боюсь! Женюсь!
С тех пор так и пошло:
– Для Татьяны?
– Для Татьяны!
Однажды отвесил мне тезка рыбы, а потом положил в бумажный пакет. Улыбнулся и говорит:
– Прочти, брат, что на пакете написано, специально для тебя заказал, пусть твоя Татьяна чувствует, как ты ее ценишь! Читаю: Женская слабость. Понимал, значит, меня тезка, как никто понимал!

Моше встал и подошел к стойке, чтобы налить себе еще одну рюмку. Я подумала, что время мое исчерпано и пора идти к стоматологу. Но женская слабость останавливала. Смущали даже не 13 шекелей в кармане, а накатившее вдруг ощущение чего-то непоправимого в этом мире, изменить который нам не дано. Я медлила.
Тем временем, пристально глядя на меня, владелец «Амстердама» почему-то отодвинул бутылку с Русским стандартом и снял с полки Кеглевич...

На рынке «Махане-Иегуда»
Нерассказанное

Моше вдруг перестал ходить в рыбную лавку. Не появляется неделю, вторую, третью, месяц, два, три. А ведь в течение пяти лет он регулярно возникал здесь два раза в неделю. Теперь в пакеты с надписью Женская слабость его тезка вкладывал селедку кому угодно, только не тому, для кого их заказывал когда-то. Честно говоря, и селедка уже продавалась на многих прилавках. Однако качество товара у продавца, пакующего ее в пакет Женская слабость, сохраняло покупателей, как сентиментальных, так и ироничных. Не приходил один...
«Уж не умер ли? – думал селедочник. – Вроде не старый еще».
И вот однажды он увидел своего бывшего постоянного клиента. Весь обросший и запущенный, Моше покупал Кеглевич.
– Брат! – закричал лавочник. – Ты чего это ко мне не заходишь, забыл, что ли? Или рыба моя тухлой стала? Ай-ай-ай, не стыдно селедку в другой лавке брать? Каждый день тебя, как брата, жду! Не человек ты после этого! И пусть у тебя твоя водка в горле встанет! Понял?
Гортанный крик селедочника привлек всеобщее внимание. Моше словно очнулся. Медленно подошел к рыбному прилавку. Тем временем «селедочник» уже заворачивал привычный товар в пакет «Женская слабость».
Глаза Моше остановились на розоватой селедочной спинке. Желвак зашелся. Комок подступил к горлу. Дыхание перехватило. Моше не мог произнести ни слова.
– Да ты ж как смерть, брат, – проговорил испуганный продавец. Стремительно выбежав из-за прилавка, он сбросил с пластикового стула какой-то ящик и усадил Моше. После стакана холодной воды тому полегчало.
– Сердце, что ли, прихватило? Ну как же я за тебя испугался! Жив, братишка, слава Богу, жив! Вот тебе твоя Женская слабость – подарок для твоей дамы! – с облегчением вздохнул селедочник.
– Спасибо, тезка, за всё. Только нет у меня больше Татьяны!..
– Да ты ж ее как царицу почитал, а она... Все они здесь, русские... тошно...
Моше не дал ему договорить:
– Нет, нет у меня Татьяны! Умерла она... Погибла... Помнишь, автобус полгода назад подорвали? Так вот в этом самом автобусе она ехала ко мне. Понимаешь, не просто так ехала. Ехала ко мне!.. И Женская слабость так и не дождалась ее в тот вечер, да и мужская... теперь не дождется...
– Крепись, братишка, крепись, – сказал понимающе селедочник и, словно извиняясь, добавил: – Мы – в Израиле, и нас не щадят. Это только мы должны считаться со всеми палестинами...
– Не продолжай... – Пот градом катился по его лицу. – Понимаешь, знал я русское слово селедка, а теперь знаю другое – водка. И, сколько бы мне ни говорили о закусочке, никогда я их не соединяю, потому что само слово селедка звучало для меня как лю-би-ма-я. А теперь только Русский стандарт и остался, понимаешь, стандарт... Но и он – русский, а потому не заливает горя тем, кто приехал из Ирана.

*
Моше с навязчивым любопытством продолжал меня рассматривать и, неожиданно взяв за руку, сказал:
– Ты так похожа на мою Татьяну. Я три года тоскую по ней. Пойдем ко мне...
Я не успела ответить – не от неловкости, а от нахлынувшего вдруг ощущения катастрофы, и не только в судьбе Моше, но еще где-то совсем рядом...
По радио передавали последние известия: «В Иерусалиме, неподалеку от заправочной станции при выезде из Немецкой колонии, взорвался автобус. Количество жертв уточняется».

Спустя пятнадцать минут я сидела в зубоврачебном кресле. Нерв был открыт. Я не сводила глаз с бормашинки в руках врача, блестевшей, как селедочная чешуя. Началась «качка» – та самая, которую хорошо знают все на нашем Корабле Эмигрантов, – с взрывной, пронизывающей болью, на мгновение затихающей, но взрывающейся вновь, как разбуженная мина.
По радио повторяли информацию о последствиях террористического акта в автобусе, теперь уже называя имена пострадавших в этой трагедии. Одну из погибших звали Татьяной...
Господи, да неужели ж это та, что с пылающим сердцем вышла из банка? Мне стало совсем не по себе.
Зубная боль прорывалась сквозь замороженную десну, пробивая холодное сердце...
Я вышла в приемную перевести дух. Заморозка действовала странно: то ли отходила, то ли брала вновь. Голова кружилась, даже подташнивало. Опустившись на диван, я прикрыла глаза.

И поплыли тонкие, продолговатые рыбки, серебрясь и переливаясь прозрачной чешуею. Они плыли стройно и красиво, как сельди на картинах Веры Хлебниковой. И солнце высвечивало приближающуюся легкую, изящную стайку греющихся на солнце рыбок. Потом к ним примкнула еще одна стайка сельдей, вторая, третья, четвертая... На мгновение они словно застыли в грациозном колыхании, прислушиваясь к какому-то своему природному рыбьему ритму и естественному течению реки. Но уже через секунду едва заметно вздрогнули и перестроились в новую переливчатую стайку и вновь замерли в живом колыхании.
Они были живыми, на Волге – не закуской в эмигрантской гавани...

Я открыла глаза... Обычный аквариум стоял как раз напротив меня, неподалеку от окна. И вдруг вместе с этими самыми аквариумными рыбками в приемной стоматолога, словно из какого-то небытия, возник пушкинский текст, но как в инвалидной коляске памяти – кривой, косой, хромоногий, безрукий, контуженый, просоленный в тузлуке эмигрантского бытия:

Я сегодня поймала было рыбку –
Не простую рыбку – селедушку.
По-нашему говорила селедушка,
Домой на Волгу-матушку просилась,
Дорогою ценой откупалась:
Откупалась чем только пожелаю...

Видно, нет больше сил у родимой нашей селедушки держать здесь водно-солевой баланс и нести этот безумный мир на своей тонкой серебряной спине.

Вот такое запоздалое моление об истине...

Продолжение следует.