Из книги "Современное израильское изобразительное искусство с русскими корнями".

Давид Риненберг

Лысая гора – Высоцкий – Йехезкель...

20 марта 2009 года в Иерусалиме, в литературно-художественном салоне «Тиффани» – у его гостеприимных хозяев витражиста Леонида Крицуна и музыканта и педагога Аси Ямпольской – состоялась выставка работ Давида Риненберга. Графика, гуашь, масло.

Биографическая справка.

Давид Риненберг родился в 1946 году в Тбилиси. Женат, имеет троих детей и двух внуков. Специальность – инженер. Призвание – художник. Место работы – Еврейский университет, Институт химии

Средство существования – различные инженерные работы.

Дело жизни – художник.

В Тбилиси принимал участие в выставках неформальной группы «Спектр». Персональные выставки В Израиле проходили в галереях Иерусалима и в галерее поселения Офра, где художник живет с семьей после репатриации вот уже 20 лет.

А началось всё в «бессознательном возрасте»...

Давид Риненберг рассказывает:

– Впервые я взял в руки масляные краски в раннем детстве – нашел их дома у бабушки, в маленькой однокомнатной квартирке в центре Тбилиси на ул. Перовской. Я возился с ними, но ничего не рисовал – мне просто нравился сам процесс смешивания красок и что из этого получается. Один из первых сознательных рисунков – 1953 год: врачи на грузовике едут лечить Сталина... дыхание эпохи, так сказать... А потом рисовал и рисовал без конца. В школе мы пробовали с моим другом детства Хаимом Одемом – теперь известным израильским художником, автором Меноры, которая стоит сейчас возле Стены Плача, – рисовать некие абстрактные картинки. Потом всё это как-то затихло – и в армии (я отслужил три года в танковых войсках в Германии, демобилизовался почти перед входом советских войск в Чехословакию), и в Горном институте... Нет, в институте я уже пробовал рисовать, но больше мы с друзьями занимались чеканкой, древним грузинским ремеслом. Я делал эскизы, и все мы вместе немножко подрабатывали, правда, так и не разбогатели на этом деле. Потом, после института, я попал по распределению в Западную Украину, город Нововолынск, глухое место, и, поскольку я там был в общем-то один, вспомнил, что когда-то пробовал рисовать. Ну и начал снова. С тех пор и рисую – всю оставшуюся жизнь.

* * *

Отточенное, легкое перо
рисует ведьм, лихих и разноцветных...

Так начинается стихотворение Берты Риненберг, жены художника, о его картине «Ночь на Лысой горе», созданной им еще в Тбилиси по мотивам симфонической картины М. Мусоргского «Иванова ночь на Лысой горе». Лысая гора – легендарное место сборищ языческой нечисти, шабаша ведьм в ночь их ликования и грозного поезда Сатаны. И погана слава Нечистому. На картине Давида Риненберга напряженность пьесы Мусоргского приглушена, кураж нечистой силы смягчен. При этом сохраняется какая-то такая «бесовщинка», словно художник писал и не пером вовсе, а тонким прутиком из метлы одной из обитательниц Лысой горы, желавшей преодолеть ограниченные рамки картона.

Художник признается:

– Это одна из моих первых работ, выполненных в моей собственной технике. То, что у постимпрессионистов – пуантилизм в масле, здесь – пуантилистическая тушь, перо и гуашь, разведенная так жидко, как тушь. Долгое время я занимался графикой и работал в этой технике. Но потом кто-то из моих друзей, кажется Джонни (художник Евгений Тополов, скончался в Киеве около десяти лет тому назад), сказал, что мне пора переходить на масло. Решил попробовать, мне понравилось.

И я стал заниматься более живописью, нежели графикой, уж не знаю, хорошо это или плохо. Техника, в которой я работал над «Ночью на Лысой горе» и «Плохо темперированным клавиром» – сборником моих стихов с моими же иллюстрациями к ним, – как-то исчерпала себя... И я перешел на масло. Вначале это были небольшие работы, в которых я осваивал технику. Первой серьезной работой стало полотно «Timeo Sokrates» («Боюсь Сократа» – греч.). Там уже более или менее сложившийся стиль, достаточно герметичный, – вообще, у меня довольно герметичные работы, я и человек герметичный. Много сюрреализма (я иногда определял некоторые свои работы как «сюрромантические») – большое влияние Дали, Кирико... Конечно, постоянно пытаюсь искать что-то свое. Потом еще несколько программных работ – портрет Владимира Высоцкого, тетраптих «Времена года».

– Давид, скажите, а портрет Высоцкого написан при жизни поэта?

– Нет – сразу после смерти. Он был у нас дома... Не люблю слова «кумир», мы его просто очень любили – и я, и жена, и дети, слушали постоянно... Дома даже отмечался день рождения поэта.

– И как вы пережили его смерть?

– Так и пережил – написал портрет. По фотографиям, буклетам, кадрам из фильмов. Жена работала в киногазете, доставала материал, я сам выпрашивал у разных людей. Писал на большом подъеме. По жанру – достаточно классический портрет с элементами абстракционизма.

– Вы где-нибудь обучались изобразительному искусству?

– По одолженному у знакомых тщательно законспектированному четырехтомнику Кибрика «Техника живописи». Потом появилась еще одна настольная книга – «Техника живописи» на польском языке, купленная по случаю в магазине «Дружба» и освоенная с помощью польскоанглийского и англо-русского словарей. Были и другие книги, много альбомов.

– Как повлияла на вас и ваше творчество репатриация?

– Изменилось ощущение света в картинах, стало соответствовать данной географической точке. А сюжеты стали откровенно мистическими. Строго говоря, они и до приезда в Израиль были такими, а на земле предков даже пейзажи несут печать мистицизма. Я не специально, они сами такими получаются...

– Одна из ваших «программных» работ, написанных в Израиле и представленных на выставке в салоне «Тиффани», называется «Айн ве Хашмаль» – «Глаз и электричество»?

– Мне непросто перевести эти понятия на русский язык. Нужно понимать, что «глаз» в данном случае – очень условный перевод. «Хашмаль» – это то, что сейчас «подобное свечению», а вообще-то речь идет о сиянии... shining... Это то, что навеяно книгой Йехезкеля. А вообще, есть такое желание – проиллюстрировать весь Танах. Работа на века, конечно. Такая несмелая мечта, которая вряд ли будет осуществлена, но попытки
делаются.

– А над чем вы работаете сейчас?

– Сейчас работаю над большой картиной, тоже на тему Йехезкеля... Тут и о лестнице Якова, много всего, на самом деле. Я сам с ней с трудом разбираюсь.

– Я знаю, вы человек религиозный. Возвращение к религии не мешает творчеству?

– Наоборот – помогает.

– А как же определенные ограничения?

– Определенные ограничения никак не перетягивают свободу понимания мистических мотивов, которые, как было принято писать, пронизывают всё мое творчество. В принципе я тот же самый человек, который много лет назад писал «Лысую гору», только несколько постаревший и что-то осознавший, переживший. Помните у Высоцкого?

Душу, стертую перекатами,
Чтоб до крови лоскут истончал,
Залатаю золотыми я заплатами,
Чтобы чаще Господь замечал...

Но здесь и без «золотых заплат» Бог помогает.

История искусства такова, что по сути во все времена поэты и пророки шли рядом, порой сливаясь в одном лице. Но обретение себя наступало не сразу – через бесовское искушение: Лысая гора – Высоцкий – Йехезкель...